болею, градусник

(no subject)

По всему городу расклеены афиши: СЕНСАЦИЯ! ГОВОРЯЩАЯ ЛОШАДЬ.
Начинается представление. Лошадь на канатах подтягивают к куполу цирка и кидают вниз. Минута молчания. Лошадь измученно поднимает голову и тоскливо говорит:
- Блиааа, когда же я подохну.....
gogh

Ещё раз о сумасшедших

Он идёт по бульвару:
прохожие на него оборачиваются,
дети громко хохочут,
бабки ропщут "спаси-сохрани...".
У него шаровары, огоньки в глазах и улыбка на пол-лица,
на шнурке колокольчик подпрыгивает и звенит.
Он идёт,
кружась,
пританцовывая,
притопывая,
каждый шаг его -- па,
он течет как шелк, как река.
Мне его не жаль.
Он страшит всех, словно потоп и яд,
он уродлив, как Пан, но в его голове
му
зы
ка.

Вверх из теплых недр выплывают густые ларго,
ветренные аллегро.
Как горяч и хорош дуэт: злая скрипка, сонная виолончель!
Черед пару дней сердобольная местная
Алефтинвалерьевна
позвонит, куда следует,
и за ним приедет усталый наряд врачей.
Так ему и надо.
Те, что летают, всегда на прицеле у стрелка.
В тот четверг я из рогатки стрелял в голубей.
И к тому же, знаете, я считаю, если стоит чего-то
му
зы
ка
в голове,
то уж точно не в его,
а в моей.

Я иду по бульвару: прохожие на меня оборачиваются,
дети громко хохочут,
бабки ропщут "спаси-сохрани...".
У меня шаровары,
огоньки в глазах и улыбка на пол-лица,
на шнурке колокольчик
подпрыгивает и звенит...
serov

* * *



Бывает, просыпаешься поутру:
пафосный, хмурый, смотришь с тоской в окно.
Что бы сказал сейчас твой ушедший друг?
Не всё ли равно?
Ты заметил? Они давно сжимают кольцо.
Скоро, должно быть, уйдёшь к ним сам.
У меня в плеере полно мертвецов:
их музыка, их голоса.

Это не страшно, выдохни, оглянись.
Даже забавно, эдакая игра:
мертвые говорят из книжных страниц,
из старых телепрограмм.
Мертвые в каждом доме, в любой толпе,
На улицах, на плакатах, в старых газетах.
Я, например, не знаю, где я теперь,
Когда ты читаешь это.
munk-2

СИГАРЕТЫ

Потерпите, будет сумбурно,
но это на первый взгляд.
Я беру сигареты в ларьке, года три назад,
(лаки страйк, если вам интересно,
если нет — всё равно лаки страйк).
Продавщица с гладким таким лицом,
ну чистый Ван Эйк,
суёт мне лишнюю сдачу, и, поскольку я возражаю,
говорит: Эта пачка дешевле — она
прошлогоднего урожая.

Крупный план, балкон, роняю чинарик,
он слетает вниз, как звезда,
в волны трассы Смородины, уносящей огни.
Если всё и дальше пойдёт по плану,
и я буду жить всегда —
я вас всех всё равно потеряю,
одного за одним.

Вот она говорит мне "давай покурим",
пока мы идём домой,
потому что решила вдруг
наладить контакт.
Но от первой затяжки кашляет "Боже мой,
у тебя всё время такие крепкие?"
И я отвечаю "Да".

У меня вообще всё крепкое, мама:
и лоб, и город, и ритм
вроде целы, хотя и падают без конца.
Только люди непрочные,
плюнул — плачет, поджёг — горит,
отвернулся — сорока стащила, несет птенцам.

Был дыхание, свет, нынче -- пепел на рукаве,
а вчера в тесноте в темноте молчали,
соприкасаясь плечами.
Завтра кто-то дрогнет от боли и прыгнет вверх.
Я себя приучаю об этом думать
без малейшей печали.

Очень долго,
старательно приучаю.
munk-2

ЧЕТЫРЕ ЧАСА

Двое на диване, за столиком в кафе,
где я третий год оставляю чудовищные суммы,
просто потому, что тут меня, как рыбку в аквариуме —
не трогают и кормят.

Так вот,
за столиком двое
очень молодых людей.
Это смешно, я впервые в жизни
говорю о людях, что они молодые.
Так вот,
двое сидят, обнявшись,
четыре часа.

Я успеваю сделать свою работу,
съесть несколько сложных красивых слов
(гуакамоле, шиитаки, карпаччо).
Они сидят, обнявшись.

Я успеваю пожурчать в чате,
порычать в комментариях,
поучаствовать в совещании по телефону,
съесть набор “трехстопный хорей”
(рислинг, чеддер, груша).
Они сидят, обнявшись.

Вбегают нарядные люди,
фотографы, ассистенты, осветители.
Размахивают лампами и отражателями.
Девушка в шарфе говорит девушке в платье
“не зажимайся,
ты просто идешь по кафешке, тебе хорошо”.
Я понимаю, что сижу в модном месте.
Они сидят, обнявшись.

Девушка в шарфе раскладывает штатив,
что-то щелкает громко.
Мои вздрагивают и сжимаются,
но продолжают сидеть, обнявшись.
Не ерзают, как люди, которым негде.
Не щебечут, как люди, которым есть где.
Просто застыли во времени,
подпирают друг друга.

С вами был ежегодный,
одинокий верлибр о любви.
Но только не надо думать,
что это была любовная лирика.
Это вообще не лирика.
Это физика
усталости
друг без друга.
munk-2

* * *

Для простоты возьмем, ну, допустим, зайца --
заяц герой былинный, его не жалко.
Зубы февральского утра в бочок вонзаются,
заяц зевает в пробке -- он горожанка;
заяц томится в офисе -- он дизайнер;
заяц бежит в театр -- она в контексте;
заяц заранее место у входа занял;
заяц жует устало капустку в тесте.
Заяц пушистый, крепкий, веселый, быстрый.
Заяц тревожная, толстая, дура что ли.
Пляшет на вечеринке -- веером искры.
Плачет в платочек -- мех бережет от соли.

Заяц зажат и скрючен, как черт в шкатулке;
заяц из города едет в родные Грязи;
зайца колотит от страха на верхней полке --
оземь разбила смартфон и полдня без связи.
В Грязях чужого видят в конце тропинки,
правда, потом признают своим, по повадке.
Заяц лежит без сил, отскакав поминки,
в позе креветки в детской своей кроватке.

Трудно уснуть в тишине, глядя в морду лунью,
заяц поет сам себе. Слова колыбельной
вдруг прорастают в память степной полынью,
голосом мамы, треском пластинки пыльной.
Вдруг прорастают, затверженные зайчонком,
после забытые зайцем под половицей.
Заяц поет, бубнит, все, что помнит, чохом,
высохшим ртом, не может остановиться.
Будто шуршал листвой, но не знал о лесе;
навзничь упала -- увидела сверху кроны;
землю копнул, нашел сам себя в земле, сел,
перебирает косточки потрясенно.

Заяц выходит в полночь, к неясной цели:
тропка, колодец, укутанный сноп малины.
Заяц ныряет в чащу, ручищи елей,
с шумом смыкаясь, скрывают белую спину.
Дальше прыжок, затемнение, поезд, тамбур.
Заяц не помнит прошедшего дня, хоть тресни,
но отчего-то знает, что нет метафор
в страшных змеиных словах угомонной песни.
Нет ни одной метафоры, здесь и далее
все понимай буквально, читай подробно.
Пели мы пели, уснули быстрее пули.
Спали мы спали, проспали войну бескровно.
Спали мы спали, проснулся кто-то другой.
munk-2

* * *

А может и правы
все эти печальные мэтры?
Уйти в глубину,
чинно плыть, прохладно мерцать,
любым собеседникам предпочитая Гомера,
Шекспира, Вийона,
какого-нибудь мертвеца.
Небрежно,
и как бы потягиваясь на гласных,
раскладывать крупные мысли
на круглый стол.
Приятно об этом думать, в ботинках тесных
шагая под собственный скрежет “А ну пошел!”
Толкая тяжелую тачку, кляня погоду,
к нетронутой глыбе примериваясь кайлом.
И гладить потом аммонита
в отделке свода --
внимательным взглядом, слабым своим теплом.
Оглядывать зал, наслаждаясь его простором,
чудесной минутой заслуженной тишины.
И двигаться нехотя к выходу, за которым
конечно, уже толпятся.
Обречены
слоняться за мной все время, не отставая.
Залатанный шлейф,
разношерстный парад калек.
Цепочка несбывшихся, гордая и кривая.
Ватага несказанных -- в тине, земле, золе.
Нестройной колонной хромые обломки речи.
Процессия нежных, сонных, тупых зайчат.
И хочется рассказать, как они лепечут.
Но это будет неправда.
Они кричат.

Чб

Про сказки

Меня неизменно завораживают любые версии двух историй: про Волка и Красную Шапочку и про Гаммельнского крысолова. У Даны Сидерос нашлась точка зрения, которой не могу не поделиться.

БОЛЬШОЙ ЗАКАЗ
"Здесь точно всё?" -- он хмурится едва,
рассматривает слиток
и рукавом трясёт, из рукава
бесшумно лезет свита.
Бухгалтер наша сдерживает крик,
и мы ей благодарны.
А крысы на фургоне и внутри.
Он ржет: "Проверка данных".
Когда последний хвост ныряет под
зеленый твид жилета,
он говорит: "Все чисто, мчите в порт",
поглаживая флейту.
Все двигаются медленно, кто в чём
застигнут, кто-то в тёплом,
а кто босой, с мочалкой за плечом.
Но наши волонтёры
подвозят пледы, кеды, кипяток,
шатры к ночевке ставят,
готовят,
и следят, чтобы никто
не выбился из стаи.
А он идет,
не спит, не ест, не пьет.
Смеется, сука.
И вроде дует -- только звука нет,
не слышно звука.
Бойцы смеются тоже, их ведут
как будто и не ноты,
а искры детских снов: мальки в пруду, и мамины компоты, и пыльная полынь в полдневный зной, и запах канифоли, и папа послезавтра выходной, "ну, за грибами, что ли?". Лампадка бабушки, больной живот, ломтей арбузных блюдо.
Мелодий нет,
но армия идёт.
Марш по домам отсюда.
А та, что, как у шведского стола,
тут жрёт, не прекращая,
услышит завтра:
”Бабка, ты бы шла.
спокойный
  • neivid

Из страны Оз

После того, как Дороти ударилась головой,
она повредилась рассудком. Твердила про чьи-то мозги
отдельно от головы, про железо, покрытое ржавчиной,
про блестящие туфельки, солдатские сапоги
и мир иной.
Раскачивается над грудой металлолома
и всё повторяет «Нет места лучше дома»
Она была сиротой.
И до того, как ударилась головой,
болталась на ферме, надоедала родным.
Натравливала собаку
на соседских гусей, сжигала перья, глотала дым.
Потом пропала. И сразу потом ураган.
Там уже было, конечно, не до нее — коров спасали.
Пока вылезали из-под земли, пока считали
мёртвых и полумертвых,
пока молились
за тех и других,
она, наконец, явилась.
Лохматая, черная, бледная, как из комы,
и тоненько так: «Нет места лучше дома».
Дали ей пару затрещин, чтоб унялась,
она разнылась было, потом вроде спряталась.
Ее поймали, когда она колдовала,
призывая ветер. Стучала босыми ногами,
растрепанная, с железками в сжатых руках.
Конечно, хотели сжечь,
но потом пожалели и заперли в тёмном подвале,
а следом швырнули дурацкие туфли на каблуках.
Эх, Дороти, променяла родных на дурман и солому!
А она торжествующе: «Нет места лучше дома».
Надела туфли, щелкнула каблучками
— и больше никто ни разу, ни в мире, ни в городе,
не вспомнил про то селенье с его гусями.
Помнили только Дороти.
ok human

(no subject)

Думаю о том, дорогой дневник, что привычка миллениалов и прочего Gen Z "носиться со своими детскими травмами" - это про сохранение привязанности. Вид верности.
(вообще обида - один из способов сохранения привязанности)
Способ не реагировать на некоторые вещи так, как на них неплохо бы реагировать.

Если человек всерьез возьмется за себя и предъявляемый окружающим счёт просто спишет, ему сразу придётся принимать неудобные решения. Прощать, говорить о сложном, простраивать контакт, рвать контакт, простраивать инструментальное взаимодействие (нужное подчеркнуть). Принимать, в общем, необратимые решения (а также признавать необратимость того что с ним сделали).
Отдельность и позиция "я сам за себя отвечаю" очень быстро рушат токсичные семейные структуры и причиняют их участникам много боли, не хотеть это делать - не такая редкая ситуация.

Как обычно, те, к кому человек сохраняет привязанность такой ценой, не понимают этого, не хотят понимать и оценить не способны.
(мертвечину в ближнем своем не ценят даже те кто питается ей)

Вообще, как много того, что считают инфантильностью или подлежащими терапии "неадаптивными паттернами" - это на самом деле вид верности. Просто она misplaced.

Ничего не случилось, просто открыла фейсбук с утра.